«Он сжёг врагов в трубе и заморозил раненую ногу»: невероятная история бойца из Приморья
В реабилитационном центре для участников СВО, где Евгений Носков сейчас проходит лечение, на него нельзя не обратить внимания. Если не знать, что этот подтянутый, статный мужчина на двух протезах, ни за что не поверишь, что у него нет ног — так прямо он держит спину, так уверенно ступает. Но главное — взгляд. Суровый, мужской, он притягивает, заставляет вслушиваться в каждое слово. И даже потерянный в бою глаз не лишил этот взгляд выразительности: он стал только глубже, жестче, как у человека, который заглянул смерти в лицо и не отвернулся. История Евгения Носкова — пример беспримерного мужества, и свой Орден Мужества он получил. Но каждый, кто узнаёт детали, понимает — этот человек настоящий Герой Приморья.
Владивостокский характер
Такие встречи всегда случайны. Может, я бы прошла мимо, — у нас сейчас много ребят на протезах, но медсестра центра сказала мне тихонечко: » Поговорите с ним. Это невероятный человек. В одиночку опорник взял. Был ранен несколько раз, потом трое суток под дронами полз, зимой. Ногу на озере заморозил, на лед положил, чтоб ползти не мешала. Это наш Маресьев, — помните такого героя Отечественной Войны?».
Я помнила подвиг Алексея Маресьева. В школе книжку про него читала. Конечно, я подошла. Он легко согласился на интеревью. То, что я услышала, потрясло меня до глубины души. Настолько, что я сутки ходила и задавала себе вопрос — как вообще человек способен на такое? Как он выдержал? Главное — как он не сдался и остался в живых?
На фронте у него был позывной — «Матрос». Оказалось, что Евгений Носков и в самом деле последние годы ходил в море, матросом. Такой стопроцентный владивостокский типаж. На руках — цветне татуировки. И еще взгляд. Во Владивостоке такой называют — дерзкий. Характер чувствуется за версту.
Точно — этот владивостокский характер его и спас.
Он рассказывает свою историю с легкой улыбкой на лице. Голос спокойный, но чувствуется — каждое слово выверено памятью, которая не прощает ошибок.
— Вырос во Владивостоке. Мне 39 лет. Биография до фронта обычная — школа, потом судостроительный техникум. По образованию я бухгалтер. Смешно, да? Бухгалтер, который считал не циферки, а километры дорог. Работал водителем, возил опасные грузы на бензовозе.
Он усмехается, проводит рукой по лицу, будто стирает усталость.
— Работал здесь, во Владивостоке, а потом подвернулось — год в Ростове. У меня там родственники, поехал помогать. И попал аккурат в тринадцатый-четырнадцатый год. Только начиналось всё… Донецк, Луганск. Тогда ещё добровольцев набирали, бомбёжки начались. Я на бензовозе работал, топливо возил. Кому? Ну, вы поняли кому. Сепаратистам — тогда так говорили. Я возил топливо на российской территории, но… — он замолкает на секунду. — Всё равно чувствовал: я уже внутри этого. Причастный. Хоть и не стрелял, а причастный.
Позже он вернулся во Владивосток, работал в морском порту на Змеинке. А потом — море поманило.
— Шесть лет ходил в моря. Матрос первого класса на транспортном судне, рефмеханик. Азия — Япония, Китай, Корея. И на север ходили: Чукотка, Камчатка, Сахалин, Магадан. До самого Полярного круга поднимались. Красота там невероятная, но холод — зверь. Думал, намотался по свету, осяду. Переехал в Хабаровск. Там встретил будущую жену. Думал, всё, жизнь налаживается.
Два года тихой, мирной жизни. А потом — контракт на СВО.
— Жене не сказал. Соврал. Сказал, на учёбу еду. Она и поверила. Узнала уже потом, когда я за лентой был. Детей у нас не было, да и развелись мы теперь. Не выдержала она такого… Поворотов. Да и я, если честно, уже трижды разведённый. Не умею, наверное, дома сидеть.
На вопрос, почему пошёл на контракт, отвечает с прямотой, заслуживающей уважения:
— В первую очередь из-за денег. Давайте сразу честно. Это будет правда. А во вторую… — он мнётся, подбирает слова. — У меня мама родом с Украины. Город Гуляйполе, Запорожская область. Наши недавно его взяли. Я чувствовал причастность давно. Просто боялся решиться. Страшно же. Конечно, страшно. А потом — махнул, не глядя. У мамы там родная земля, там люди, которых она помнит. Сколько можно было стоять в стороне?
«На штурм нас отправили втроем»
В тридцать шестую мотострелковую он попал не сразу. Сначала была 106-я бригада связи, мобильный батальон. Потом перевели.
— Я вообще шёл в армию водителем. Думал, буду баранку крутить, снаряды возить. А у меня со срочки звание младшего сержанта осталось, командир отделения. Ну и определили — командиром отделения штурмового взвода. — он улыбается, но в глазах ни тени веселья. — Отличная карьера, да? Полторы недели полигона и семь дней боя. Прямо как по Библии: шесть дней творил, на седьмой — отдохнул. Только отдых вышел специфический.
Взводные напутствовали коротко и жёстко: «Главное — не танцуй. Сомневаться начнёшь, стоять на месте, думать — сразу труп. Иди вперёд и делай».
— Я запомнил. Очень хорошо запомнил. И когда первый бой начался, просто шёл. Страх был дикий, до мурашек, до того, что реальность уплывала. Но ноги шли. Потому что знал: если остановлюсь — всё.
-Расскажите о своем первом и единственном бое?
— Нам поставили задачу: взять «опорник» — трубу под дорогой. На штурм нас отправили втроем — со мной были еще два бойца. Из этой трубы хохлы корректировали огонь артиллерии, миномётов, запускали дроны. Короче, опорник надо было обязательно взять. Перед этим на штурм этой трубы ушло два отряда по шесть человек — девятерых положили. Трое остались живы, двое, как я потом выяснил, были ранены и лежали неподалеку. Их я потом сориентировал, спас.
Когда начали стрелять, было уже темно. Я начал отстреливаться, у меня был с собой гранатомёт «Шмель» и автомат. РД — рюкзак с запасами — я скинул, чтобы легче было двигаться. Пацаны, которые шли за мной, два бойца, они сели в поле и там они и легли, потому что забоялись. Они даже ответный огонь не открывали. Их «камикадзе» положили.
Мне поступила команда по рации от командира — сделать рывок вперёд. Я взял гранатомёт и побежал вперёд. Добежал до поворота, выстрелил из гранатомёта и пошёл в наступление.
— Один пошел в наступление?
— Один. Подбежал к одной стороне трубы, закинул две гранаты. Отбежал, тут рядом прилетает граната, и меня первый раз ранило: осколок зашёл в череп, пробил его, при этом сломал лицевую пластину, глазное яблоко, две челюсти. После этого ранения я побежал на вторую сторону трубы. Это уже было на чистом адреналине, я не понимал — кто я и что я, — но мне надо было доделать задачу.
Я перебежал через дорогу, спрыгнул с другой стороны трубы. Также две гранаты, пристрел. Была сильная вспышка: бойцы, которые там сидели, враги, они делали зажигательные смеси. Рядом с ними садилась «Баба Яга», они вешали на нее зажигательные смеси и отправляли к нам. Они на этих зажигательных смесях сгорели. Я их сжёг.
С одной стороны трубы — атруба была 8 метров — с одной стороны двое сгорели, и с другой стороны сгорел один. Я после этого перебежал обратно к первой стороне трубы, там вылез четвёртый вылезал, я его застрелил. Вот. Три бойца горели, получается, которых я положил. Двое с одной стороны, а один с той стороны, где я был. Благодаря тому, что они горели зимой, в ночное время, дроны меня не видели, а надо мной их было целое облако.
К утру я занял позицию и занял эту трубу. Потом ко мне подошло подкрепление: сначала два бойца, потом еще два бойца, и началось наступление на деревню. Так как опорник этот был взят, прошли БТРы, багги, мотоциклы, потом колонна танков прошла. Трубу эту я держал четыре дня. Установил «вынос» — антенну, связь с командиром была. К концу четвёртого дня у меня в трубе было 11 человек наших бойцов, которые не могли выйти. Вокруг была тьма дронов, и единственное укрытие было в этой трубе.
«Ногу на озере заморозил, на лед положил»
— Я просил командира «на отход», у меня было трое раненых, которые могли идти. Двое было из тех шестёрок, которые первые шли на штурм опорника, они лежали в воронке, где-то в 100 метрах от трубы. После того, как я взял опорник, они до меня доползли ночью и спрятались, я их перемотал.
Мы начали выходить, прошли буквально 300 метров, нас заметили дроны-разведчики. Начался обстрел из миномётов. Летели мины. Потом прилетели сбросники. Пацаны в разные стороны разбежались, и я, как бежал, прыгнул в кукурузное поле, там камыш такой высокий. И рядом прилетела граната. Мне перебило две ноги. Одна нога была переломана, на второй на бедре дырка такая крупная, я на неё наступить не мог. Глаз — сквозное ранение, лопатка, осколки, задняя сторона ног — осколки. Рука на вылет. Ну и лицо всё, естественно, шрапнелью.
А медицины не было, так как при первом ранении, ещё при взятии трубы, аптечку я там потратил. Осталась только ампула промедола. Единственная. Я вколол промедол, он действует около часа-полутора. Это немножко отрезвило и дало мне стимул идти дальше.
— Ноги перебинтовать было нельзя?
Нет, у меня не было жгутов. Не было ничего, чем замотать. К счастью, артерии не были задеты. Был кровоподтёк на бедре, но кровь не выходила. А вторая нога — там закрытый перелом, открытый перелом. Она была в берце, перелом — внутри берца. Нога вся переломана была, она болталась первые сутки, когда полз, кости трещали.
Ночью с бойцами спрятались. Утром пошли на выход. Бойцы ушли вперёд. То ли я от них отстал, то ли они вперёд ушли…
— То есть, они вас бросили?
— Ну да, по большому счёту они меня бросили. Я мог передвигаться только на четвереньках и, благо, умудрился в одну руку взять каску, на другую надеть шапку, чтоб руки не отморозить. Ноги уже замерзали. Вторую ночь я ночевал на озере: ногу переломанную, чтоб она не мешала мне ползти, я положил на лёд. И заморозил специально, ну, чтоб она стояла ровно, чтоб не мешала ползти.
И после этого ещё двое суток я полз по открытой местности, прятался от дронов. Один дрон прилетал постоянно, шашки мне скидывал, тротиловые, пытались меня подорвать. Я уходил.
— Как вам это удавалось?
— В силу своей сообразительности, — усмехается Евгений. — Приказ от командира, который я получил, был: «Не можешь идти? Ползи. Ползи к деревне». Недалеко. Вот я до деревни, там, где сидят наши, дополз — заполз прямо в деревню. Вот так.
— Сколько времени ползли?
— Трое суток. Ну, когда я туда дополз, ноги, конечно, были отморожены. Колени были стёрты, чёрные.
«Постучал по ноге — и раздался звон, будто по металлу ударили»